город исчезает под толщей осени, делаясь нерезким, бесшумным, донным,
всякий вышедший покурить ощущает себя бездомным,
и ко входам в метро, словно к тайным подземным домнам
сходят реки руды

восемь лет назад мы шли той же дорогой, и все, лестницы ли, дома ли, -
было о красоте, о горечи, о необратимости, о финале;
каждый раз мы прощались так, будто бы друг другу пережимали
колотую рану в груди

дорогая юность, тебя ещё слышно здесь, и как жаль, что больше ты не соврёшь нам.
ничего не меняется, только выглядит предсказуемым и несложным;
ни правдивым, ни ложным, ни истинным, ни оплошным.
обними меня и гляди, как я становлюсь неподсудным прошлым.
рук вот только не отводи

В.П. 20 октября 2011

У меня хватит квалификации, чтобы пересказать вам другую историю - мне ее рассказал друг, работающий садовником у очень состоятельной женщины в укруге Марин. У нее был девятнадцатилетний пес, которого она глубоко любила, и пес отвечал на эту любовь тем, что очень медленно умирал от старости.
Каждый день мой друг приходил на работу и пес становился еще чуточку мертвее. Все пристойные сроки смерти для пса уже давно прошли, но он умирал так долго, что сбился с дороги к смерти.
В этой стране такое часто случается со стариками. Они становятся такими старыми и живут со смертью так долго, что сбиваются с пути, когда им настает срок умирать взаправду.
Иногда они блуждают так годами. Ужасно видеть, как они всё живут и живут. В конце концов, их сокрушает тяжесть собственной крови.

Из рассказа "Зимний коврик"

этой ночью
крыши не по погоде одеты в нас.

я посажу в горшок лилии.
я замахнусь на большее - окружить ночь цветами.
прошлые,
отпетые вечерами,
мы дома.
и одеваем его крышу в живое.
мою любовь вели под конвоем
к твоим губам.
и не было страха, или тоски.

ведь я поклялась всем городам -
упираться носом только в твои виски,
как в депо упираются
поезда.

нам с тобой не делать глупостей
после трех обжигающих на двоих.
не паковать мысли в конверты и выкидывать
в пустой бутылке за борт их.

нам простой карандаш и бумага -
отпусти меня, отпусти -
станет важнее на языке влаги
горячих песков пустынь.

нам извиваться
в сладостном танце,
пропитав губной помадой кровавой постель.

я рисую на спине твоей станции,
в который раз, я рисую станции,
сгоревшие в прошлый апрель.

Неба над головой
прямо свод.
У кота - прямо свой
прямо кот.

У кота - прямо свой
прямо дом.
Кот кота ждёт домой
всем котом.

Я засыпаю и вижу во сне Ветер.
Он подошел - и треплет по голове.
Он говорит: "Ты снова один на свете
больше ни за кого уже не в ответе.
Давай посидим, пропустим еще по две?".

Заходим. Кофейня. Тихо и очень чисто,
впрочем, уютно. Стойка. Свободный стул.
Вежливая улыбчивая бариста:
я заказал стаканчики Монтекристо,
а Ветер не стал заказывать - просто дул.

Мы просидели целую ночь. Болтали,
ели арахис, на пару свистели "Сплин"...

Вдруг он сказал: "Достаточно... Помни, парень,
Сколько бы ни прошло через руки талий,
Ветер с тобой, пока ты стоишь один".

Я проснулся нетрезвым. И почему-то
сразу вскочил. Окно открывая, сам
ставил лицо под ветер. Светило утро.
Что-то шептал, выговаривался кому-то
.
.
.

Ветер трепал по встрепанным волосам.

Во мне живет Чеширский кот.
Живет уже который год.
Живет уже который век
во мне чеширский человек.
Он улыбается и спит,
а может, только сделал вид,
но пробивается подчас
чеширский смайл. Как сейчас. )

Секреты жизни очень просты, но ум всегда хочет сделать их сложными. Ум любит сложность, по той простой причине, что ум нужен только тогда, когда возникает что-то сложное. Если не существует ничего сложного, то сама необходимость в существовании ума исчезает. Ум не хочет отказываться от своего господства над вами. Он только слуга, но он смог стать вашим господином, и в вашей жизни все стало с ног на голову.

Сколько было их, Лена, наших с тобой любимых, где-то шрамы, где-то - до сих пор не срослось. Пока умные девочки пропускали - рядом, но мимо, мы с тобой проживали их всех насквозь. Мы с тобою брали не меньше, чем все и сразу, но и отдавали честно (и поделом) - и когда любили до неба в алмазах, и когда мы просто - делили постель и дом.

Это тонкое искусство перестройки клеток, изменения состава крови - хоть на Северный полюс, хоть жарить ему котлеты, каждый раз себя новым именем назови.
Мы ж таких выбираем, чтоб небо им по колено, чтобы искрил электричеством каждый нейрон. Мы же не умеем красивых банальностей, Лена, нам же нужно только из ряда вон.

И пускай о нас там ходят дурные сплетни, пусть их сочиняют те, кто не знают нас, - Лена, я опять влюбилась, и - как в последний, словно в самый последний раз.

После смерти мы посмотрим тот черный ящик, посмеемся над тем, как жили. Только пусть в этот раз все будет совсем настоящим. Ну в конце-то концов - ведь мы с тобой заслужили.

- Книга будет о погоде, как говорил школьный учитель?
- Нет, не о погоде.
- Это хорошо, -- сказал Фред. - Не очень-то мне хочется читать книгу о погоде.
- Ты когда-нибудь вообще читал книги? - спросил я.
- Нет, - сказал Фред, - не читал, но не думаю, что мне захочется начинать с облаков.

В арбузном сахаре (1968)

Бывают ночи длиннее обычных, ночи длиннее дня.
Когда избавляешься от привычек, привычно себя кляня,
привычно ругая любого рядом, шепча про себя "My heart".
И веришь, что утро придет разрядом.
Живительным, будто март.